Только потому, что меня никто не ждал. Я возвращалась в Москву из командировки…
По большому счету, во всем виноваты именно мои командировки. Денис давно зудел, что это ему надоело. Что он хочет, чтобы я сидела дома. И чтобы в нашем доме пахло едой: “Пусть не пирогами, но хотя бы яичницей!” – “Яичницу ты и сам можешь себе приготовить”, - возразила я тогда. И зря, потому что он совсем взбеленился: “Вот именно! Я сам готовлю себе еду, сам глажу себе рубашки, сам ложусь в холодную постель!.. Позволь узнать, дорогая Ксения, зачем ты мне нужна?!”
В общем, после той ссоры – я как раз собирала сумку для очередной поездки – он ушел. И слова, что он бросил напоследок, были самыми злыми: “Раз ты не хочешь быть рядом, может, мне поискать другую женщину? Чтобы не я ее вечно ждал, а она – меня?” Он даже дверью не хлопнул. И это было ужасно. Денис уже дважды пытался сбежать и оба раза шарахал дверью так, что штукатурка сыпалась. Я думала, раз злится, значит, вернется. И он действительно возвращался. А теперь тихо затворившаяся за ним дверь означала, что это – всерьез. И на этот раз он, похоже, ушел совсем.
Всю неделю, что я провела в городе N, на душе кошки скребли. Несмотря на роскошную погоду, я отказывалась от приглашений местного руководства – то в ресторан, то на барбекю. Я возвращалась в свой номер, смотрела старые фильмы, иногда плакала и рано ложилась спать. В пятницу вечером до аэропорта меня проводил директор одного магазина нашей мегасети: все-таки я – большое начальство. Пройдя контроль, я позвонила домой. Разумеется, номер не отвечал, как последние пять вечеров. И тогда я набрала мобильный Дениса. Он прекрасно видел, чей номер высветился на определителе. “Говорите!” - сухо бросил Денис. В трубке слышались веселые женские голоса. И я повесила трубку. Он своего добился. Вот теперь – все.
И мне вдруг сразу стало легче. Да кому ты нужен, чуть не вслух подумала я. Не художник, а мазила! Думаешь, на тебе свет клином сошелся? Да его на мне переклинило – мне двадцать пять, я состоятельна, красива и сексапильна! И пошла в зал отлета. Меня провожали мужские взгляды… А я еще переживала, что меня бросил этот неудачник!
В зале есть уютный бар (я знала это по прошлым визитам), а мне необходимо было выпить. И чтобы отпраздновать свое освобождение от Дениса (в тот момент я верила, что оно наступило) и чтобы не страшно было лететь. Из N в столицу летают жуткие тарантайки, они так трясутся на взлете, не говоря уже о посадке, что летать на них можно только под наркозом. Я заказала порцию коньяку. Все столики были заняты: народ не хуже меня знал эти воздушные лайнеры и старался впасть в анабиоз. Пришлось устроиться у стойки. Я сделала глоток, и меня охватила неслыханная легкость. Как хорошо, что с Денисом покончено! Я готова была кричать: “Свободна! Свободна!”
На стул рядом плюхнулся парень с большой кожаной сумкой. Рослый, загорелый, брутальный, он взял двойной виски со льдом.
– Ваше здоровье, - обратился он ко мне.
– И ваше. - Я приподняла бокал.
Дурак Денис, не понимает, как легко я найду ему замену.
– Куда летим? - спросил парень.
– В Москву, - сказала я.
– Счастливая… - с завистью протянул незнакомец.
– Можно подумать, вы летите куда-нибудь в Оймякон, - улыбнулась я. Коньяк и чувство свободы стали оказывать свое волшебное действие.
– Да нет, я в Питер. Увы, - бросил парень.
– Вы что, не были в Питере?! Это чудесный город!.. Я его люблю!
– Но мне-то надо в Москву.
– Тогда кто вас гонит в Питер?
– Местные авиалинии. На Москву у них, видите ли, нет билетов. Ни на сегодня, ни на завтра, ни на послезавтра. Поеду кружным путем. Бешеной собаке шестьсот верст не крюк… “Там, где Нева становится морем, вижу я Крымский мост!” - приятным баритоном пропел он. - Рвану сразу на Московский вокзал, а там уж как-нибудь найдется один билет.
– Да вы авантюрист, - изрекла я. И уточнила: - В хорошем смысле.
– А что делать? Мне завтра утром обязательно надо быть в Москве.
– А вот мне не надо, - вздохнула я, вспомнив пустую квартиру.
– Ситуация похожа на саму жизнь, - философски заметил парень, - те, кому все равно, занимают места тех, кому позарез нужно.
Коньяк был допит, виски тоже, разговор себя исчерпал. Однако посадку все не объявляли.
– Еще один коньяк и виски, - бросил парень барменше и пояснил: - Позвольте мне угостить вас.
В его глазах блеснул азартный огонек. А когда барменша поставила перед нами бокалы, он вдруг сказал:
– Давайте поменяемся!
– Чем?
– Рейсами. Я полечу в Москву, а вы в Питер.
– Что за ерунда! - воскликнула я, пригубив вторую порцию коньяка.
– Абсолютно не ерунда! Паспорт и билет у нас с вами уже проверили. На руках только посадочный талон. По нему и пускают в самолет. Вы мне дадите свой посадочный, а я вам – свой. И вы полетите в Питер, а я – в Москву.
– А багаж?
– У вас есть багаж?
– У меня – нет. Все свое ношу с собой.
И я кивнула на свою шикарную сумку. Всеми правдами и неправдами я стараюсь протащить ее в самолет как ручную кладь: пусть она куплена со скидкой, не хватало еще, чтобы ее грузчики швыряли.
– И у меня нет багажа! Давайте махнемся, а? Самолет на Питер, кстати, вылетает даже раньше.
– Ну вы и жулик!.. - засмеялась я. - Ладно, вам позарез надо в столицу, а зачем этот обмен мне?
– Как?! Вы только что сказали, что любите Петербург. А там еще белые ночи. Красота неописуемая. Разводят мосты. Ночью светло, как днем…
– Не надо мне рассказывать, я знаю Питер.
– Тем более! Соглашайтесь. Я оплачу вам дорогу до Москвы. В вагоне СВ. А еще у моего друга совершенно пустая квартира на канале Грибоедова. Я позвоню ему, и вы сможете поселиться там – с видом на канал, в двух шагах от Мариинки.
– Ну это уже слишком. Гостиницу я как-нибудь сама оплачу.
– Значит, вы согласны! - весело подытожил мой новый знакомый и шлепнул на стойку посадочный талон, а сверху – пятитысячную купюру. - Это вам на дорогу в Москву.
Я рассмеялась, но рука сама потянулась за посадочным талоном.
То, что я согласилась, не зависело от настойчивости парня. Дома меня ждали пустые стены, а мне вдруг ужасно захотелось взять и уехать. Причем именно в Питер. Совсем как пять лет назад, когда я срывалась туда на выходные… Вдруг сесть в поезд и умчаться, не предупредив никого, даже Георгия. И свалиться ему как снег на голову. И рухнуть в его объятия прямо в коридоре. BIG.jpg
Грустно, что срываться в Питер мне стало не нужно… И я подумала – а вдруг еще можно что-то изменить? Меня захлестнула теплая волна и ужасно захотелось, чтобы все стало как прежде. Я – юная столичная студентка, он – взрослый и сильный петербуржец, и мы идем с ним в обнимку по Мойке, а потом выходим на Дворцовую и садимся в “Ракету”, и она мчит нас в Петродворец. И его сильные руки, и соленый ветер с моря…
Мы с авантюристом обменялись посадочными.
– Объявили посадку, - напомнил он мне. - На ваш рейс. В Петербург.
– Умеете вы уговаривать… - Я покачала головой.
– Работа такая! - Новый знакомый не скрывал своей радости.
– Скажите хотя бы, зачем вам так срочно в Москву?
– Невеста ждет.
– Ах вот оно что! - Я сползла с высокого барного стула и подхватила свою сумку.
И вспомнила, как Георгий однажды примчался ко мне из Питера – билетов не было – на трех перекладных электричках. В другой раз он гнал свой “Форд” со сломанной печкой всю ночь, а дело было ранней весной. И какой он приехал тогда замерзший, и как я отогревала его… Он тоже обожал срываться.
– Пожалуйста, дайте мне свой телефон, - вдруг попросил парень.
– Зачем, вы же спешите к невесте?
– Ну ладно, такие очаровательные девушки, как вы, исключительно редко встречаются.
– Летите к своей милой, Казанова. И помните мою доброту.
Я пошла на посадку на питерский рейс. Тут объявили и столичный: “Начинается посадка на рейс шесть два, два шесть до Москвы”.
В следующий раз я услышала об этом рейсе уже в аэропорту “Пулково”. Я выходила из зала прилета. За окнами, невзирая на десять вечера, светило солнце. И вдруг где-то на периферии сознания голос диктора произнес: “…при взлете в аэропорту N потерпел аварию самолет, следовавший в Москву рейсом шестьдесят два двадцать шесть”…
Я остановилась как вкопанная. Из висящего под потолком телевизора диктор вещал: “…по предварительным данным, все пассажиры и члены экипажа погибли. Как сообщили нашему корреспонденту, самолет упал с высоты трех тысяч метров в районе станицы… Мы ждем подробностей трагического инцидента…” Ноги мои подогнулись. Я без сил опустилась на пластиковый стул.
В такси всю дорогу до центра я плакала. Плакала так горько, словно у меня погибла вся семья. В каком-то смысле так оно и было. Я оплакивала пассажиров рейса двадцать шесть шестьдесят два и моего нового знакомого – я даже не успела узнать, как его зовут, а он словно заслонил меня собой… А еще рыдала по самой себе, бывшей на волосок от смерти…
Но я осталась жива. Чудом. Я продолжала жить! Осознав это, я начала хохотать и никак не могла остановиться. Таксист поглядывал на меня как на сумасшедшую. И с облегчением высадил у Московского вокзала.
Я вышла на площадь Восстания, и меня охватила эйфория. Я жива! Народу на Невском полно, солнце опустилось за крыши, но все еще светло – и я все вижу, чувствую, наслаждаюсь!.. Я шла не зная куда. Я прочесала пол-Невского, не понимая ничего, испытывая только бурлящую радость. Порой меня освещало солнце, и тогда мягкий свет ласкал кожу, Адмиралтейство горело путеводной звездой, а пение троллейбусов и шум моторов звучали, как восхитительная музыка.
Где-то в районе Мойки я ощутила усталость и присела в уличном кафе. В конце концов, надо понять, что я, где я и что делать дальше. Я заказала два вкуснющих питерских пирожных – что такое калории по сравнению с тем, что могло со мной случиться! В кафе битком народу, много иностранцев – все в предвкушении белой ночи: солнце только-только сваливалось за горизонт.
Запив восхитительные пирожные еще вчера запретным молочным коктейлем, я спросила себя, что теперь делать. Первая мысль – позвонить в Москву, объявить, что я жива-здорова и со мной ничего не случилось. Но кому звонить, Денису? Какое он теперь имеет ко мне отношение? Интересно, что он станет делать, когда увидит мою фамилию в списке погибших… Ну сначала всплакнет. Он ведь человек эмоциональный – художник все-таки. А потом, когда пройдет первый шок и к нему вернется способность мыслить? Вздохнет с облегчением – теперь на законных основаниях можно искать себе пару? Чтобы в квартире постоянно пахло пирогами…
Мысль эта оказалась горькой, но, если честно, Денис – не любовь всей моей жизни. Совсем не то, что давний питерский Георгий. Георгий – шквал, Денис – легкий ветерок. Я оказалась с ним почти случайно. Просто потому, что мы оба любили Кундеру, джаз и хороший кофе. Но разве этого достаточно, чтобы всю жизнь прожить бок о бок и, как говорится, умереть в один день? Если бы моя дальнейшая жизнь ограничилась только одним Денисом… это было бы ужасно.
Бог с ним, решила я. Умерла так умерла. Не буду ему звонить – пока. Может, сообщить о моем воскрешении коллегам? Но, во-первых, уже за полночь. Во-вторых, вряд ли известие о том, что я не скончалась, многих обрадует. Уж точно не Машку. И не Серафиму. Заклятые подруги, обе метят на мое место. Представляю, какая грызня начнется, когда придет весть о моем безвременном отлете на небеса… Да и начальница отдела, Урсула, не умоется слезами – характер у меня неуживчивый. Остается мама. Но она далеко, в Сан-Франциско. После смерти отца вышла замуж за патлатого миллионера и умотала с ним за океан. Ведет она там, судя по всему, рассеянный образ жизни: за семь лет в Америке прислала две открытки. И это при всех возможностях общения по телефону и Интернету…
Значит, констатируем: никто по мне не заплачет. Но ведь и я… я сама не стану оплакивать мою прошлую жизнь. Какой-то важный вывод следовал из этого, но какой, я не могла сформулировать: сказывались стрессы этого дня. Я расплатилась в кафе и побрела куда глаза глядят – по Мойке.
Вот кто бы по-настоящему заплакал по мне, так это Георгий, моя питерская любовь. Конечно, в те времена, когда мы по-сумасшедшему были влюблены. Какие страсти тогда кипели на улочках Москвы, на проспектах Питера, в акватории Финского залива, в поездах дальнего следования! Я была восторженная второкурсница, он – суровый двадцатисемилетний яхтсмен и яхтостроитель. В первый же день знакомства, когда я, наплевав на все свои принципы, позволила ему меня целовать на лавочке на Марсовом поле, он сказал, что любит, и предложил выйти за него замуж. А потом началась жизнь на колесах, бешеные прыжки из Питера в Москву и обратно, раскаленные телефонные линии, безумие встреч и расставаний. Мы не сомневались, что должны быть вместе, но никак не могли поделить столицы.
– Ты же понимаешь, Ксенчик, я не смогу в вашей Москве. Там нет моря, значит, нет для меня работы. А следственно, и жизни.
– Ты мог бы строить яхты на Пестовском водохранилище. Я узнавала.
– Ты что, смеешься? Ты еще скажи – на Яузе! Нет уж, во все времена жена следовала за мужем, так что переезжай-ка ко мне в Петербург.
– А институт? Ты даже не представляешь, с каким трудом я поступила! А сколько мама потратила на репетиторов!
– Ты можешь перевестись. В Питере полно хороших вузов.
– Да как можно сравнивать!
В итоге однажды, после жарких объятий, было принято стратегическое решение. Стратегически неверное, как потом оказалось. Мы ждем, пока я не получу диплом, потом я прошу распределения в Северную столицу, мы меняем на Питер мою квартирку и будем жить-поживать: он будет по-прежнему строить свои яхты, а уж я-то со своим дипломом как-нибудь найду работу. А до тех счастливых времен мы решили жить как жили – с регулярными налетами то на Питер, то на Москву.
Только вот однажды, уже на дипломе, когда я без предупреждения среди недели явилась в его квартиру на Васильевском, дверь мне открыла женщина. В халате. А он в одних трусах уписывал на кухне котлеты… Тогда я была максималисткой. Я отвергла все извинения, покаяния и даже стояние на коленях перед моей дверью – назавтра он примчался вслед за мной в Москву.
Простила бы я его сейчас? Наверное, да. Это в двадцать один год кажется: будут у тебя еще такие георгии, и даже лучше будут. А в двадцать пять отчетливо понимаешь: он был лучшим. И никого, сравнимого с ним, у меня так и не появилось.
Я добралась до Марсова поля. Мне хотелось найти ту лавочку под сиренью, где он впервые меня поцеловал, признался в любви и сделал предложение – все с промежутком в три минуты. Но лавочек на Марсовом больше не было. Ни одной. И сирень вырубили. Видно, чтобы не искушать влюбленных и бомжей. В молочно-сумеречной пелене виднелись деревья Летнего сада и шпили Михайловского замка. И я вдруг ощутила дикую усталость – хоть ложись на землю и засыпай.
Часы показывали половину второго ночи, и я поняла, что надо срочно подумать о ночлеге. Отыскать частника в белую ночь оказалось нетрудно. Труднее было найти номер в гостинице. Стемнело, потом снова рассвело, а мы с водилой все гоняли по городу. “Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса” – и правда, ровно полчаса прошло между закатом и новым рассветом. За эту короткую ночь я успела протестировать пять гостиниц – от пафосных на Невском до семейной в районе Лиговки. Мест не было нигде. Я уже думала проситься на ночевку в зал транзитников на Московском, но у отеля “Октябрьский” ко мне подошла милая старушка. Она мне сразу понравилась.
– Что, девонька, комната нужна? Так пойдем ко мне. Не бойся, миленькая, я тебя не обижу. И денег лишних не возьму. А белье у меня все чистое, и вода горячая есть.
Утро я встретила на шестом этаже доходного дома у Московского вокзала. Солнце беззастенчиво билось в окна, даже плотные портьеры ему не помеха. Я раздвинула их, и светило ворвалось в комнату под звон трамваев. Настроение – лучше некуда.
И я сделала вывод, который напрашивался вчера: мне подарили новую жизнь – зачем возвращаться к старой? Я всю жизнь любила город на Неве – зачем возвращаться в тусклое Свиблово? Меня с детства тянуло к небу и морю, я мечтала стать капитаном дальнего плавания или стюардессой, но взрослые во главе с мамой уверяли, что это блажь, и засунули меня в правильный институт.
В прошлой жизни я была обречена на офисные будни и неспешное продвижение по карьерной лестнице – сперва начальник отдела контроля качества, затем вице-президент компании по качеству, потом первый вице-президент, а когда-нибудь, к пенсии, – партнер. И где тут небо и море, в которые меня влюбил Георгий? Неужели мне, с моей внешностью, мозгами и дипломом, не найдется места, скажем, на круизном судне? Или хотя бы на пароме, курсирующем в Хельсинки, Таллин или Киль? Или, может быть, на новой яхте, что кому-то строит сейчас Георгий?
В дверь осторожно постучали.
– Проснулась, деточка? - раздался голос старушки. - Тогда умывайся и приходи завтракать.
– Еще и завтрак будет?
– Конечно. В настоящих гостиницах теперь кормят завтраками, а у меня чем хуже?
Брекфаст у моей хозяйки был роскошный: я с удовольствием уплела омлет с ветчиной, оладушки с вареньем, овсянку, сыр…
– Ну как, детонька? - осторожно спросила старушка после того, как я поблагодарила ее. - Дальше пойдешь или у меня останешься?
– Конечно, у вас!
Я с легким сердцем оставила у нее свои пожитки и отправилась заново осваивать мой любимый город. Еще я хотела сделать одно дело…
Питер меня снова очаровал. Только здесь услышишь такое: “…счастье, я полагаю, является некоей вневременной категорией”, “Льоса наконец написал свой лучший роман”, “нам не хватает какого-нибудь небоскреба”… И все это – за пять минут, в толпе, на Невском! Какая разительная разница с Москвой, где все разговоры только о деньгах и престиже. Только в Питере увидишь дяденьку в пижаме, выгуливающего на Литейном болонку. Только в Питере мужик может устроиться на гранитных ступеньках набережной с воблой и пивом и блаженствовать в одиночку, подставляя лицо солнцу. Да, здесь бывает зима, и ледяной ветер высекает слезы, и солнце появляется на два часа в день, но я с каждым шагом убеждалась, что этот город – мой!
Со вторым пунктом новой жизни дело обстояло сложнее. По домашнему телефону Георгия мне ответили, что он давно здесь не живет, а его нового номера никто не знает. Его мобильный четырехлетней давности был отключен.
Наступило время обеда. Наш любимый “лягушатник” на Невском превратился в магазин, и я уселась в кафе на втором этаже отреставрированного Дома книги. Тут ко мне и подсел редкостный красавец. “Извините, но все столики заняты”… Я потихоньку разглядела его: да, красив, но не метросексуал, а мачо в духе Бандераса. От него пахло завораживающе. И сердце вдруг дрогнуло: а вдруг он – замена Георгию?
Через десять минут мы болтали, как старые приятели. Его взгляд оказался обволакивающим, как и одеколон. От него исходили флюиды мужественности. Казалось, их хватит на всех теток вокруг, но они были направлены на одну меня. Я не раскрывала свои карты: просто туристка, приехала на выходные развеяться. Он сказал, что работает в автобизнесе, и это могло означать что угодно: и что он продает в салоне новые “Вольво” и что впаривает старые “Жигули”. Впрочем, неважно, если руки сильные, а пальцы тонкие, с ухоженными ногтями. И говорил он – как обволакивал: тембр голоса как у Высоцкого, а слова – нежные. Я почувствовала, что у меня замирает под ложечкой.
Он сказал:
– Хотите, я покажу вам тот Питер, какой вы ни разу не видели?
– Такого Питера нет.
– Вы себе льстите. А памятник Носу? А дом, где жил Раскольников? А котельная, где работал Цой?
Да пусть хоть котельная, с такими-то руками и голосом! Через пять минут мы сидели в его машине, и он пришпорил по Невскому. А когда был осмотрен (каюсь, не вылезая из кондиционированной прохлады машины) дом Раскольникова и назревал первый поцелуй, у рыцаря зазвонил телефон. И он вдруг гаркнул:
– Ну и че ты мне звонишь?! Сам решить не можешь?!
Превращение галантного кавалера в вопящего смерда оказалось столь стремительным, что я вздрогнула. А он, ни капельки не смущаясь, обрушил на своего собеседника такой поток злобного мата, что у меня дыхание перехватило. Мой принц брызгал слюной, от напряжения на лбу у него вздулась жилка. Таких ругательств я не слышала даже от грузчиков наших магазинов!
Закончив, он спокойно бросил трубку на “хендс-фри” и почти ласково обратился ко мне:
– Ну что, погнали дальше?
Он показал мне еще пару новых памятников, но я отклонила его предложение вместе поужинать. И никаких поцелуев – я стала холодна как лед и отпрянула, когда он дотронулся до меня своими длинными пальцами. Нет, я не пай-девочка и ради смеха могу запулить ненормативной лексикой, но я терпеть не могу хамелеонов. Со мной он, значит, как котенок, с подчиненным орет, как разгневанный буйвол, а с начальством, наверное, скулит, как собака… Может, я несправедлива, но мы расстались как друзья (и даже обменялись телефонами), однако ни отвечать на его звонки, ни встречаться с ним я больше не собиралась.
А потом начались будни. Я по-прежнему жила у доброй старушки на Лиговке. Наведалась в порт. У пирса стоял белоснежный паром, и в криках чаек мне чудилось: “Плыви! Плыви!” Когда я с третьего захода добилась аудиенции в отделе кадров, мне предложили место буфетчицы на сухогрузе, уходящем в Арктику. И преподнесли это как величайшее одолжение, за которое я должна расплатиться – желательно, не выходя из кабинета. Я уже думала слетать инкогнито в столицу за дипломом и трудовой книжкой и снизить уровень притязаний до дилера в плавучем казино, как на выходе из порта столкнулась нос к носу…
– Ты?! - оторопел Георгий. - Как ты здесь?
– Вот хочу попроситься юнгой на твою яхту.
– Яхту?! - поразился он.
– Ты больше не строишь яхты?
– Нет.
– А что же ты делаешь в порту?
– Собираюсь в Барселону. Представителем “Роскомфлота”. - Он нетерпеливо глянул на часы.
– Что, летишь на всех парусах? - спросила я.
– Да. На послезавтра билет, а жене до сих пор визу не дали.
– Ты давно женат?
– Года четыре. А ты?
– Только собираюсь, - соврала я.
– За кого?
– За одного яхтсмена.
– Поздравляю, - искренне порадовался он. - На свадьбу пригласишь?
– Мы придем к тебе на яхте в Барселону.
– О, давай! Жена будет очень рада. И старший сын – тоже. Они скучают по яхтам.
– А ты скучаешь?
Вопрос был с двойным смыслом. Я имела в виду – скучаешь ли по мне. Он услышал – скучаешь по яхтам.
– Нет. Наверное, в молодости парусами объелся. Ты извини, мне пора. Еще не весь “бегунок” подписал.
И Георгий умчался.
Вот и все. А ты, идиотка, думала, что прошлое можно вернуть… И что мне теперь делать здесь, на продуваемых всеми ветрами проспектах? Но не могу же я просто так вернуться в Москву и объявить всем: “Здравствуйте, я воскресла!” Кто сказал, что в новой жизни легко? Я не должна сдаваться. А пока можно расслабиться. Деньги есть (я сняла с кредиток все наличные: кто знает, что там в банках делают со счетами безвременно ушедших), белые ночи еще не кончились, у меня есть время подумать, как добраться до синевы, которая манит с детства… Ведь океан прекрасен, даже если рядом нет Георгия.
Завтра, решила я, объявляется поход в салон красоты, шопинг и визиты в “Идеальные чашки” и “Сладкоежки”. Я буду делать все, чтобы забыть Георгия и поднять себе настроение. Однако у бабусиного подъезда на Лиговке я увидела… Первой мыслью было бежать, но ноги будто приросли к асфальту.
А тут он повернулся. Увидел и бросился ко мне. И крепко обнял. И заплакал. А потом, не выпуская меня из рук, стал медленно оседать.
– Боже мой… - простонал Денис. - Это правда. Ты жива.
Мне оставалось только зареветь.
– Я нашел тебя, - шептал Денис. - Я не верил, не верил, не верил… Господи, как же я тебя искал, я бы умер, если бы не нашел… Тебя не опознали… слава Богу… потом барменша в аэропорту… рассказала об этом вашем обмене… Ксюшечка моя, ты жива!..
Денис то смеялся, то плакал, уткнувшись лицом мне в коленки.
– Надо мной все смеялись, а я бросился в Питер… Все гостиницы обошел, все кафе… Потом мне сказали про бабу Зину… Господи, почему ты не позвонила? Ты совсем не любишь меня, да?..
– Встань, - сказала я сквозь слезы, но он ничего не слышал.
– Это неважно, главное, я тебя нашел, я буду любить тебя так, что хватит на двоих, я никуда не отпущу тебя… Ты моя, моя, моя… Слышишь? Ты – моя!..
Я не могла Денису ответить. Я тоже плакала и пыталась поднять его, потому что было неловко: мы стояли посреди питерского двора-колодца, и в окнах уже стали появляться любопытные.
– День, ты стал совсем другой… - пробормотала я. Он обнял меня еще крепче, так, что я еле выдавила: - Ты, наверно, проголодался…
Сквозь слезы я улыбнулась и запустила руки в его шевелюру.
– Пойдем, я тебе что-нибудь приготовлю. Баба Зина разрешит. Хотя бы яичницу… Для начала.